Вере Степановне вторая квартира не глянулась – больно низко, камнем достать – однако Анжелка, тянувшая на себя квартирочку по-над прудом, уперлась и настояла, а Миша и Маша, почтительно косясь на Веру Степановну, шипели Анжелке слова одобрения и поддержки.

Несколько дней после этого она переезжала с квартиры на квартиру, бродила по комнатам, сидела на подоконниках, приглядываясь и прислушиваясь к жилью, вглядываясь и прозревая будущие его очертания. Она слышала голоса, она пропахла людьми, которые не жили, а доживали в своих замызганных домовинах: под лепными арбатскими потолками, напоминавшими несвежее кружевное белье, под унылыми серыми потолками на Бронной. Паркет и обои шелушились чужими мозолями, кухни чернели коростой чужого печева, проржавевшие трубы содрогались приступами старческой мизантропии, выхаркивая проклятия новой жизни; Анжелка пугалась, чувствовала себя маленькой и бежала вниз, к дяде Володе, скучавшему у подъезда в игрушечной голубой машине.

Мамина квартира открылась ей в академической буржуазной роскоши конца прошлого века – с восстановленной белоснежной лепниной, стенами, обитыми зеленой тканью, роскошным камином, дубовой мебелью, бронзовой люстрой и все такое; выкраивались кабинет, просторная кухня-столовая и интимная, во французском стиле, гостиная на двоих – потом, пообщавшись с дизайнерами, она усвоила веселое слово «будуар». На Патриках сама собой напрашивалась мысль сдвоить выходящие на пруд комнаты. Получалась студия – минимум мебели, ковролин, стены голые, белые, мощная электроника, кайф.

Почти сразу пошли корректировки, продиктованные реальностью, но такова жизнь, в особенности жизнь застройщика. Мама настаивала на двух независимых, то есть не связанных друг с другом подрядчиках, притом солидных, не украинцах и не литовцах, а когда Анжелка нашла искомое и почти что договорилась, послала их всех подальше вместе с Анжелкой: даже предварительные сметы были выставлены чудовищные.