(К слову. Владимира Николаевича, отставного майора-десантника, Вера Степановна подобрала на стороне опять-таки через Дымшица. У нее, разумеется, были и свои кадры для подобной работы, но этих своих кадров она старалась держать подальше от родной дочери. Так повелось еще со времен сухого закона, и по возможности Вера Степановна следовала традиции даже теперь, когда чуть ли не половина фирм были записаны на Анжелку. В лицо ее знали только самые надежные, самые близстоящие люди. Но это так, к слову.)

Квартирный маклер оказался чудаковатой супружеской четой, Мишей и Машей: он косил, она шепелявила, оба говорили исключительно шепотом, озираясь по сторонам, а еще конспирации ради стабильно опаздывали на встречи. Они смахивали на рыночных шарлатанов, сильно недотягивая до обыкновенных мошенников – однако Дымшиц, посмеиваясь, успокоил Анжелку: эта парочка, заселявшая новыми русскими переулки Арбата, известна была на всю Москву и своими странностями, и своей щепетильностью. Дело свое Миша-Маша знали и впрямь: поговорив с Анжелкой и показав на пробу пару квартир, они определились с ее запросами, взяли тайм-аут, а к концу недели предложили две трехкомнатные квартиры – одну в Чистом переулке, другую на Патриарших прудах, от которых Анжелка не смогла отказаться ни сразу, ни потом. Арбатская квартира, бывшая коммуналка, поражала высокими буржуйскими потолками с обваливающейся лепниной, высокими голландскими печами, в любую из которых запросто встраивался камин, огромными окнами и эркером, нацеленным на крышу посольского особняка напротив; квартирка на Бронной оказалась поменьше, пониже, то есть в буквальном смысле пониже, на втором этаже, и потолки в ней были пониже, и общее впечатление строго дозированного номенклатурного комфорта безусловно присутствовало, зато – в парадном дежурила бабка-консьержка, широкие окна двух левых комнат выходили на сказочной красоты пруд, запаянный тусклым оловом весеннего льда, а маленький двор за домом был выгорожен под автостоянку.