И ты сдирал с плеч новенький пуховик, небесно-голубую «аляску», кидал в грязь, туда же душный свитер, стесняющий дыхание, и несся вслед за угасающим солнцем, рассекая воздух голой грудью.

Успеть, лишь бы успеть!

Ведь должен был успеть, должен, ты же все рассчитал, даже то, что будет время заскочить в магазин, купить что-нибудь: холодильник дома пуст, а ведь Машеньку надо будет обязательно накормить, она же, наверное, все эти сто лет ничего не ела!

Но тогда почему солнце угасает так быстро! Солнце, которого было так много днем, которое, казалось, будет вечно, почему оно уходит!

Остановись!

Стой, проклятое! Стой!!!

Солнце погасло, когда ты пересекал Вертикальную. Ты завернул за угол и оказался на Детской. Тьма обволакивала ее. Ты мчался, натыкаясь на фигуры, и кричал что-то, и слезы сами сбегали по твоему залепленному грязью лицу.

Снегурочки не было. Там, где стояла она, было что-то страшное.

Какие-то тряпки на земле… Наверное, шубка… Ржавый проволочный остов… Опилки… Целое море опилок вокруг… Свежих, будто только что из под пилы… Будто не было им сотни лет… Она даже не была восковой… Что-то черное под ногами.

Ты нагнулся и взял косу в руки. Пакля…

Вот тогда ты все понял.

Ты отшатнулся от этих страшных останков, споткнулся обо что-то, упал. На земле лежал пес. Изогнувшись в мягкий лохматый калачик, он разодрал себе брюхо мощными клыками, и оттуда тоже сыпались опилки.

Нет, — прошептал ты, пятясь от того, что стало эпилогом этой страшной любви. — Нет. Так не может быть…

VI

В 6.30 ты проснулся.

Свитер еще не высох, и ты надел рубашку. Съел две котлетки.

Сначала по Лесной, потом по Капитанской, дальше на Королевскую, а там Центральной до самой библиотеки.

Ты шел мерно, честно подсчитывая свои 2066 шагов.