Она найдет лучшее применение этим деньгам, чем те богачи, у которых она позаимствовала, говорил я себе. Так пусть же блага сего мира принесут пользу, ведь они даны свыше. Да, я еще мог потешаться! Развлекаться с помощью теологических построений! «И когда насмеялись над ним…»

– Тебя мучают воспоминания, – говорила Глория. – Причиняют тебе боль. Живи настоящим. Взгляните на птиц небесных… Они не сеют, ни жнут, не боятся, не помнят, не мечтают о славе

Когда полицейские пришли ее арестовывать, это была уже другая песня – не Евангелие и не Ветхий Завет. Они тут же обнаружили награбленное, а я стал ее сообщником. Я уж и так считался маловменяемым, кликушей, теперь же стал еще укрывателем краденого. В тех шкафах, которыми пользовался именно я, были размещены полотна, посуда, канделябры! Я сорвал голос, повторяя, что это не мое, я едва ли видел все это, – вещи свидетельствовали против меня, как и ящики с вином, консервами, деньги, которые нашли у нее.

– Заметьте, какие мы все же благоразумные, мы не имели дела с наркотиками, – сказала им Глория.

За нами захлопнулись двери предвариловки, теперь мне было не до смеха и не до теологии, теперь это была прерогатива судьи.

– Странный путь для пастыря, вы не находите? – все повторял он. – Я помню ваши головокружения на кафедре. Словно это было вчера.

– «Можно ли человеку обкрадывать Бога? А вы обкрадываете Меня, говорит Господь».

– Странная у вас манера рассуждать. Восхваление слова-перевертыша, или парадокса, словом, некой параллельной правды, – говорил судья.

– Всего лишь иные лики безумия, господин судья. Вам известно, какая обо мне ходит молва.

– О вас – да. Но вы, господин пастор, не знаете того, что нам известно о вашей подруге.

– О Глории? Да нет, я знаю.

– Ничего вы не знаете. Так я вам сейчас открою глаза. Вас отпустят, против вас никаких улик. Но ваша подруга… весьма опасна. У нас есть о чем с ней потолковать. Она остается.