Я молчал. Я чувствовал: вот оно, головокружение, совсем близко, как всегда, когда что-то превосходит меня или недоступно моему пониманию.

– Ну так вот. Лет десять назад она задушила своего ребенка, мальчика, еще младенца, потому как он был ей не нужен. Бродяжничество, пособничество в грязных делах. За это она получила шесть лет. У нее есть дочь от первого брака, которую она вот уже два года заставляет заниматься проституцией. За это мы и ее задерживаем. Сутенерство, изнасилование несовершеннолетней. Лет на десять потянет, не меньше. Ну как, господин пастор?

Выйдя из кабинета судьи, я столкнулся в коридоре с Глорией: два жандарма вели ее в камеру. Я пытался поймать ее взгляд, но она отвела глаза, даже не поздоровалась, – точь-в-точь как я сам, когда стал избегать Его, Того, Кого любил, ибо был слишком ничтожным для Него. Она, должно быть, думала, что вина вся на ней и я возвращаюсь к свету. Неужто следует совершить какую-нибудь пакость, чтобы она взглянула на меня? Грешники узнают друг друга – вот в чем причина ее отведенного в сторону взгляда. Я слишком чист. Я слишком люблю Его. Но и она Его любила. Глория, Глория. Всем твоим телом, исполненным влажного огня, твоими прыжками в пустоту и смехом ты любила Его больше, чем меня. У тебя хороший слух, Глория, я же пою фальшиво, да и вообще больше не пою перед властителями и престолами.

* * *

После Глории я пробовал заняться проповедничеством в различных группах, кланах – стал таким лже-Ван Гогом, только без картин и без брата, с которым можно всем поделиться, написать о своей вине. Но какой вине? Вина – это не примкнуть к миру, к образу Бога. Ты создал меня несовершенным, я не осмеливаюсь глядеть в Твое лицо. Грех – это не любить Тебя безраздельно. Посмотрите-ка, как лже-Ван Гог бежал от своих невзгод с помощью лжепроповедей лжедетям Бога в лжехрамах, оборудованных в случайных помещениях.