– Ей одиннадцать! – пролаял Джеймс. – ОДИННАДЦАТЬ!

Не тратя даром слов, юный байкер водрузил шлем на место и умчался прочь. Когда Джеймс вернулся домой, Джесси дергалась, лягалась и визжала, пытаясь освободиться от захвата Сабины. На полу кухни валялись чайный поднос, разбитая чашка, осколки бокала. Сабине не хватало сил, чтобы справиться с дочерью, и Джеймсу пришлось поспешить к жене на помощь. Он швырнул дочку на диван и не отпускал до тех пор, пока не почувствовал, что приступ пошел на убыль. Никем не замечаемая, Бет заметала осколки на совок. В конце концов Джесси оторвалась от дивана и ушла в свою комнату.

– Тот разговор, – сказал Джеймс Сабине. – Тот самый разговор. Самое время потолковать с собственной дочерью. Провести беседу, которую действительно слишком долго откладывали.

Сабина глубоко вздохнула:

– Идем, Бет. Тебе тоже будет не вредно послушать.

Сабина тихо постучала в дверь спальни Джесси. Все еще изредка всхлипывая, Джесси позволила им войти. Джеймс принес поднос с чаем и печеньем, а затем вышел. Бет слушала с широко открытыми от ужаса глазами. Джесси сохраняла такое выражение лица, как будто очередной раз выслушивала постылые нотации. Сабина изложила правду жизни так честно и понятно, как только могла, избегая моральной цензуры, но отстаивая священность любовных отношений и их место в жизни. Потом спросила, есть ли какие-нибудь вопросы.

– Что такое некрофилия? – пожелала узнать Джесси.

Сабина сложила руки под подбородком, начала говорить, а потом попросила:

– Бет, ты не могла бы сходить за папой?

С Мэтта капала вода, когда он вышел из бассейна; капли влаги блестели на его волосатом теле. Как тюлень, он плюхнулся на один из шезлонгов.