Он трясет головой, крепко зажмуривает глаза, отгоняет видение и слышит в себе: «Нет! Нет!» — подобное воплю. Он защищается и шепчет, словно молитву: «Только на берегу моря человек полностью забывает прошлое, свою семью, свои страдания, нигде больше». Он шепчет это, как заклинание, жует свой завтрак и бросает нетерпеливые взгляды на два тома истории Византии, лежащие на тумбочке возле кровати. Там Теофано, дочь Кратероса… Там старик Никифор — черный, неистовый, большеголовый армянин, постник, монах!.. Он спит в углу на шкуре пантеры, надев власяницу своего дяди, святого Михаила, успокоенный благочестивыми мыслями, с которыми отошел ко сну… Спи, раскаявшийся в своих грехах полководца, императора и судии, назначенный богом вершить дела по велению неисповедимого божьего промысла… Каждый настоящий муж есть рука божия… но вот они входят. Служанка показывает на него… Меч рассекает его череп…

Скотт Рейнольдс в отчаянии бросается на постель и берет книгу. Он читает медленно — пусть воображение унесет его назад, назад! Пусть сон, предобеденный сон смежит его веки, пусть он уснет, как император Фока, упоенный сладостной и безопасной отдаленностью времени и пусть он услышит во сне не «Эйс тин полин», а «Эк тис полеос!»

Хитроумно ускользнуть от самого себя, погрузиться в созерцание и махнуть рукой на все — это значит замкнуться в своем старческом эгоизме, ты, шестидесятилетний, всеми уважаемый, известный всему миру ученый! Ты плохой отец и супруг, самодур и лицемер!..

Почему обвинения, которыми он осыпает себя так щедро, не вызывают никакого нравственного отклика у него в душе? Почему там словно кто-то ему подмигивает? Да ведь он уже не принимает всерьез даже себя самого… Старые мысли. Скотт Рейнольдс! Пускай себе шелестят, ты же усни под те звонкие вскрики, что долетают с пляжа вместе с плеском волн…