Тот самый Скотт Рейнольдс, которого называли «веселый старикан», в тот же день после прогулки по берегу моря надсмеялся над «божественными напитками» и «единственно возможным для человека климатом», презрел «сладостную отдаленность времени» и снова стал физиком Скоттом Рейнолвдсом, который, при всем своем блестящем уме, никогда не постигнет тайных путей противоречий в самом себе, но навсегда запомнит те минуты, когда тот, другой дух, который был у него под запретом, сграбастал его и покончил с игрой.

Его швырнуло с кушетки, босого, лохматого, к письменному столу, где он держал чистую бумагу для писем. Он схватил ручку, и целых пять часов бумагу унизывали формулы и вычисления, похожие на магические знаки, все лампы и теперь еще горели (видимо, он их зажег, потому что в тот торжественный миг сознание требовало света), внешний мир исчез в гипотетических построениях, которые все еще витали у него в уме, море не шумело, и время остановилось. Радость боролась со страхом — так бывает, когда идея только что столкнулась с действительностью, а воображение еще не может освободиться от той физической реальности, перед которой эта действительность кажется мнимой.

Невероятным и смешным казалось, что в этих разбросанных по столу листочках заключена одна из тайн вселенной, что взломана еще одна запертая дверь, а сомнения продолжаются, продолжаются и вызывают растущее беспокойство, а воспоминания о прошедших днях его усиливают… Прежний Скотт возмущается и спрашивает, зачем были все эти скандалы с Мэри и с друзьями, зачем он приехал в эту маленькую социалистическую страну, еще здоровую, с незараженной землей, без наркоманов, без гангстеров и бизнесменов, без вьетнамской войны — настоящую тихую провинцию, управляемую красными… Твои чудачества и детские выходки были притворством, лживым смирением и передышкой.