Эти утренние праздники души, это упоение маленькими радостями и сладкой печалью, твои наивные мечты, твое напускное легкомыслие, твоя отчужденность — все это было тщетными попытками спастись от дьявола. И ты в самом деле верил, что ты такой и есть? «То была твоя душа», — говорит прежний Скотт. «То было счастье жить на этой земле маленькими радостями. Откажись от своей идеи. Все равно ведь это только идея. Разве ты не знаешь, что там на нее наложат лапу и что тебя опять заточат с другими, такими же, как ты, в какой-нибудь пустыне на краю света? Результатом будет новое Аламогордо, новые обманы, лицемерные оправдания и объяснения. Однако на этот раз будет триста миллионов убитых и пятьдесят миллионов потерявших рассудок! Отвернись от этого ада, удовольствуйся гордым сознанием, что ты мог, но не пожелал! Что тебе мешает поступить так величественно и так человечно?..»

Скотт Рейнольдс представил себе свою могилу — могилу одряхлевшего старца, мирно дождавшегося конца своих дней, скрывшего страшную тайну. Над этой могилой царит ангельская тишина… Тайну ее знает только господь бог… Говорят, есть такие неизвестные могилы великих людей. Но разве их тайны остались неузнанными? Примирится ли твой ум с этими сомнениями? Не пожалеешь ли ты, что одел его в нищенское рубище смирения? Но почему, когда ты убедился, что твоя идея осуществима, тебе захотелось молиться? Зачем и кому? От страха, что ты ошибся, или просто перед жестоким устройством бытия?..

Скотт Рейнольдс мечется по номеру, словно хочет растоптать свою тень, которая то появляется, то исчезает на ковре, и вдруг останавливается перед зеркалом, потрясенный выражением своего лица. Его ли эти серые жесткие глаза с огоньками безумия, это вытянутое лицо, застывшее в каком-то оцепенении, вдохновенное и измученное? Побледневшие губы шепчут: «ты воюешь с самим божеством, и эта война, как любая другая, освобождает тебя от сострадания к себе подобным, делает тебя жестоким, зато настоящим, не поддающимся никаким иллюзиям.