– Артиллерия бьет по «Бдительному»… Иван Васильевич не спит.

– Почему бьет? – спросила Шуренция, в темноте натыкаясь на Микошино плечо.

– Так надо, – ответил Микоша и зашагал дальше. Они шли бесконечно долго. Делали привал и шли дальше. На каждом привале Степа заваливался на бок, засыпал, и его приходилось расталкивать…

Постепенно темнота ослабла. В ней появились невидимые трещинки, в которые просачивался мутный молочный свет. Кромка неба посветлела. И постепенно, как на фотографической бумаге, положенной в проявитель, стали вырисовываться горы, дорога, фигуры идущих ребят.

– Я сбил себе ноги, – тихо пожаловался Степа. – Я посижу.

– Пусть сидит, – пробасил Микоша. – Мы будем возвращаться по этой дороге.

– Сиди! – скомандовала Шуренция.

Степа сел и стал разуваться. Его узкие глазки воспаленно блестели.

– Ничего себе игра! – бормотал он вслед уходящим ребятам. – Но азбуку Морзе я знаю назубок…

Микоша и Шуренция двинулись дальше. Теперь дорога была хорошо видна, и впереди на фоне синеющего неба четко вырисовывался плавный изгиб седла. Микоша оглянулся на Шуренцию. Лицо его спутницы оставалось по-прежнему розовым, и комочки бровей придавали ему непроходящее смешное выражение.

Наконец они очутились на седле. И сразу перед их глазами открылась ослепительная панорама гор – серых, зеленых, бурых, заросших – лесом и по-зимнему покрытых снегом. По левую руку горы золотились в лучах солнца, словно были политы желтоватым подсолнечным маслом. В пространстве между вершинами плыли сизые прозрачные облака.

– Ой! – воскликнула Шуренция и сжала губы узелком. – У нас в Колодулихе нет таких… гор.

Но Микоше не передавался ее восторг. Он внимательно всматривался в склоны гор, его глаза что-то искали. Наконец он повернулся к Шуренции и схватил ее за руку:

– Смотри!

– Где смотри?!