Извиняющиеся слова С. остались неуслышанными.

— Вот, загулялись мы с Мишей, — снова обратился он к Белякову, — и так я до вас, увы, и не дошел…

И в ту же самую минуту Беляков заговорил с Мишей:

— Ну-с, что поделывали нынче, молодой человек? Как времячко золотое убивали?

— Да вот, — Миша кивнул в сторону С., — мы с ним…

Беляков на секунду перестал жевать и, не глядя, обратил к С. свое большое лицо:

— Что?

— Мы с ним гулять ходили, — сказал Миша.

— И стало поздно к вам зайти, вы уж простите, — закончил писатель, напрягая легкие.

— Что он говорит? — потребовал Беляков.

— Прощения просит! — гаркнул Миша.

— А за что?

— Что к вам не успел зайти!

— Зайти? Он ко мне зайти хочет? — Беляков пристально глянул к себе в тарелку, потом в тарелку жены, потом в Мишину, но, видимо, не нашел, чего искал. — А кто таков?

Писатель с ужасом ожидал, что вся сцена первого знакомства повторится заново, но Миша промолчал, а старушка Белякова положила мужу на тарелку облупленное крутое яйцо, и Беляков сосредоточил на нем свое внимание. Лысый восточный человек сказал:

— Николай Николаевич, а я вас в литературной энциклопедии посмотрел. Мы ведь, оказывается, вас даже по истории литературы проходили, вашу повесть «Маевка в октябре». Почитать, правда, не пришлось, только упоминали, вместе с «Неделей» Либединского…

Беляков, безуспешно гонявший скользкое яйцо по тарелке, сильно надавил ножом, яйцо стрельнуло через весь стол и шлепнулось на пол.

Миша с легкой улыбкой положил нож и вилку, встал с места и быстро вышел в проходную гостиную.

— А вы где, с позволения сказать, проходили эту историю литературы? — спросил Беляков.

— В литинституте, — ответил восточный человек.

— Где, я спрашиваю? В Усть-Курдюке? В Казы-Балдуе? В Тьмутаракани?

— Нет, — спокойно ответил восточный человек. — Я в Москве учился.