— Э? Не слышу, — сказал Беляков, принимаясь за второе яйцо, предусмотрительно разрезанное старушкой на половинки.

— В Москве, — повторил восточный человек, не повышая голоса.

— Да-с, она, матушка, все стерпит, — заключил Беляков.

Миша вошел в столовую, держа перед собой небольшую книжку в рыхлом картонном переплете, посеревшем от времени.

— Вот она, «Маевка»! — торжествующе воскликнул он, садясь на место рядом с Беляковым. — Я ее давно там в шкафу приметил, да руки не доходили вынуть, поглядеть. Двадцать четвертый год, букинистическая редкость!

У С. даже дома не было первого издания этой книжки.

— Господи, неужели! — сдавленно прошептал он. — Миша, дайте мне!

Миша, читавший титульный лист, с сожалением закрыл книжку и протянул было ее через стол писателю, но верблюжий рукав Белякова тяжело махнул по Мишиной протянутой руке, и книжка упала в блюдо творога со сметаной. «Ах!» — выдохнули детские писательницы.

— Не беда, — утробно пропел Беляков, колупаясь в твороге толстыми пальцами и вытягивая книжку за край переплета. Слабо скрепленные страницы разошлись, и книжка распалась на две части. Беляков положил оставшуюся у него в руке половину на стол и потянулся за второй. Миша поддел остаток страниц ножом. Беляков усердно помогал своими измазанными в твороге пальцами.

Писатель встал и перегнулся через стол, пытаясь дотянуться до своей бедной, испоганенной книжки, забрать ее подальше от этих толстых пальцев, стереть жирные пятна и унести, скрыться вместе с ней в безопасном месте.

— Ну-ну, ну-ну, — рокотал Беляков, сгребая все страницы вместе, — сейчас мы все почистим, сейчас наведем порядок…

— Дайте мне, — молил писатель, тянясь за ускользающими листками, — дайте я сам!

— Сейчас, сейчас, — повторил Беляков, словно успокаивая нетерпеливого ребенка.

Он высыпал листки себе на колени, снял с шеи салфетку и начал тереть ею по кучке хрупких, рассыпающихся страниц.