И если даже это оказывается сентиментальным и провинциальным фарсом и если – смотрите! – наш герой жив, он сидит у телевизора и курит сигарету, он все равно мертв, ибо ему не дано узнать цену жизни. Истина, добытая великими страданиями, украшает человека, но не как орден, который сияет у всех на виду, а как прекрасная вершина, скрытая в глубине хребтов и доступная только тому, кто к ней придет…

Поспать бы…

Когда я очнулся, Леонтьев уже вылезал из забоя.

– Снег стал зернистым, – сказал он, – похоже на то, что наверху солнышко пригрело и все это хозяйство оседает… Что, Боря, плохо?

– Худо, Иван Петрович, – сказал Борис.

– А что с тобой?

– Худо.

– Петя! В забой!

Ход стал уже, чем был вчера. Зерна сделались крупнее и противно скребли по куртке. Я копал час, а может быть, и больше. Ко мне приползали то Сергей, то Леонтьев. Боря уже выбыл из бойцов. Есть не хотелось, как вчера, но копать стало труднее. Наверно, снег стал тверже… Меня сменил Сергей. Я приполз в пещеру и лег. Боря стонал.

– Тебе копать.

– Много прошли?

– Метра три.

– Иду.

Сергей сел на мешок. Он запел:

Прощай, прощай, моя Одесса,Я защищал тебя в боюИ за тебя, моя Одесса,Жизнь молодую отдаю…И за тебя, моя Одесса…

– Слушай, Петя, плохо на нашей шаланде. А?

* * *

Из дыры вылез Леонтьев. Он просто умирал – это я увидел. Никакой театральщины – пот и «глубоко ввалившиеся глаза». Он просто умирал – такое было у него лицо. Он сказал:

– Слушай, покопаешь один, ладно? Я отдохну немного.

Я полез в забой. Ударишь по снегу – отгребешь назад. Ударишь – отгребешь. Темно, холодно, безнадежно. Работа каменного века. Порой мне кажется, что мы копаем в центр какой-то снеговой планеты. Ударишь – отгребешь. Снег набивается в рукавицы, закатывается за шиворот. Противно. Я так любил этот снег раньше! Но это было давно. Неделю назад, когда мы отправлялись в маршрут, мы спокойно попирали его своими крепкими, промазанными мазью горнолыжными ботинками. Снег только жалобно поскрипывал. Мы спорили о нем, о его качествах, нам нравился сухой и сыпучий снег, на котором так легко поворачивать, мы не любили мокрый и тяжелый. Что он значил? Ничего… Ох, снег-снежок, пестрая метелица… Теперь я его ненавижу. Ударишь – отгребешь…