– Прекратим этот разговор, – сказал Леонтьев. – Каждый волен поступать как ему угодно. Мы должны отдохнуть два часа.

Все заворочались в мешках. Заснуть бы! Около меня терся-терся носом Сергей, потом сказал:

– Петюх, ты не спишь?

– Нет.

– Слушай, я вчера в этом забое сижу и думаю: вот подохну я здесь – что от меня останется? Так, бумага всякая. Фотографии. Тетрадки с лекциями. Книги. И так мне захотелось, черт побери, сына заиметь – ну просто позарез! А? Выберемся из этой конуры – с ходу заделаю сына Юльке. Прямо без разговоров! А то, знаешь, кручусь я вокруг баб, и никакого толку.

– А тебе какой толк нужен?

– Да я не об этом. Мне не толк нужен. Как-то жить пора начинать. А?

– Точно, – сказал я.

Не спалось. Тяжко кашлял Борис. То ли ему было плохо, то ли скандал переживал. Мы лежали в холодной темной норе, отделенные от жизни многими метрами снега. Там, наверху, где живут люди и растет трава, скоро наступит утро. Веселые летчики на своих серебристых истребителях поднимутся в воздух с серых бетонных равнин. На Манеже загремят снегоочистителями. Дочь моя – топ-топ – к мамке в постель. Сосед хлопнет дверью – за городом работает… Заснуть бы… а?

За стеной соседка у меня – тунеядка. Ну, не тунеядка – где-то справки для участкового достает, но на работу не ходит. Встает тоже рано, к восьми, а то и раньше – в ГУМ надо. Торопливо из кухни пробежит, в зеркало разок глянет: «Ну что это за жизнь, Петр Дмитрич!» – и к такси.

Действительно, разве это жизнь?… Только тот, кто имел осознанный шанс потерять эту жизнь, возможно, знает ей истинную цену. Жизнь дается всяким людям, даже заведомым мертвецам. Они, прожив на свете двадцать два года («в жизни раз бывает восемнадцать лет»), пишут шариковой ручкой записку, начинающуюся со слова «дорогая», и бегут с веревкой к дверному косяку, выкрикивая на ходу общеизвестные положения о любви.