Время и вправду быстро пролетело; всего-то два часа, если прикинуть, и стоял. Стоял и двигался. Вернее, сама очередь, стиснувши, тихонько несла меня к прилавку.

Хорошо, что две продавщицы: одна эту самую колбасу и красную рыбу отпускает, а чуть продвинешься — там водкой и консервами отоваривают.

И вот я совсем уже близко — вижу и продавщицу, шуструю бабенку в грязно-белом халате поверх телогрейки, с папиросой во рту и с хриплым простуженным голосом, и весы ее различаю в полумраке на каком-то шатком подобии прилавка из тарных ящиков, и даже ворох колбасы на полу, свитый из тонких полуколец, на расстеленной сырой клеенке вижу, и, уж само собой, бочку, из которой продавщица выхватывает вилкой мятых тощих рыбин с капающим с хвостов рассолом.

Но чем ближе — тем тесней и шумнее; возле весов бабы становятся совсем злые — лаются, кричат на продавщицу: «Чего ты мне эту дохлую суешь? Вон Маньке какой толстой накидала!»

— «Да пошла ты! — отбрехивается та. — Где я вам всем толстой наберу? Вырожу, что ли?..» Причем она, кажется, сказала не «вырожу», а посолонее да покрепче.

А тут еще нетерпеливые бабы наперли на шаткий этот прилавок и сбили весы. Продавщица матерится, поносит очередь. Бабы отлаиваются, но вяло — знают, что виноваты, да и продавщицу заводить круче боязно: взбрыкнет и торговать откажется, а утром найди ее, эту колбасу!

Продавщица зовет на помощь грузчика: «Гош, а Гош!»

Грузчиков почему-то трое, хотя работа не потная — даже позавидовал: теплое местечко надыбали — стоят себе кружком позади продавщицы, явно уже поддатые, травят что-то и ржут до икоты, хотя понять, о чем это они, нет возможности: мат через каждое слово, поэтому и так, и этак все понять можно; один из них, Гоша, видать, отозвался продавщице с раздражением: «Да иди ты!..» — и что-то добавил дружкам, и те опять заржали. И только когда она гаркнула: «Я те щас пойду! Иди ты сам туда!» — этот самый Гоша оторвался, наконец, от компании, сдвинул сапогом край колбасного вороха, перешагнул через него и стал выправлять прилавок из ящиков и ставить заново весы, а остальные двое тем временем вышли через заднюю дверь на улицу и продолжили там разговор, мочась при этом на стенку: отчетливо слышны были через доски их голоса и журчание струек.