А на меня, пока стоял, такой вдруг голод навалился — а тут еще ворох колбасы рядом дразнит — что не выдержал: пока продавщица с грузчиком налаживали прилавок, протянул руку и незаметно отломил в темноте наощупь кусок.

Только он мокрый оказался, склизкий и холодный — противный, в общем; но я все же незаметно очистил его от шкурки и, перемогая себя, откусил и стал жевать; колбаса пахла сырым мясом и, к тому ж, на зубах землей скрипела видно, слишком грязный попался; но есть-то хочется, да и не пропадать же куску: пересилил себя, проглотил, снова откусил. А женщина, что за мной, заметила и спросила: «Ну как?» — «Да ничего, — говорю, — есть можно», лень было подробно объяснять. А женщине, похоже, и достаточно, что съедобная. Я же незаметно-незаметно — весь кусок и умял, заморил червячка. Получилось, что и поспал, и поел — все в очереди. Зато полегчало: встрепенулся, смотрю вокруг соколиком.

И тут как раз моя очередь.

А продавщице, видать, надоело иметь дело с женщинами — даже обрадовалась мне: «Ну, наконец-то, — говорит, — хоть один мужчина попался!» — и приглашает к общению: «Сколько тебе чего?» — намекая, что может из личного расположения ко мне отвесить больше нормы. А я гляжу на нее вблизи: лахудра лахудрой, смотреть страшно, так и хочется глаза быстрее отвести: вытравленные перекисью белесые волосы ее торчат, как колтун, из-под какой-то немыслимой шляпчонки с перышком, губы намалеваны морковного цвета помадой, правый глаз насурмлен толстой черной каймой, а левого вообще не видать — заплыл от синего фингала. «Да мне, — говорю, отводя глаза, — как всем вешай, того и другого по три кило!» — «Вот, бабы, учитесь у мужиков скромности! А то из глотки лишнее выдрать готовы!» — гаркнула она тогда женщинам, довольная моим ответом и при этом накладывая мне, в поощрение, того и другого сверх нормы. «Знаем мы тебя! — со смешками откликнулись ей ближние женщины. — Мужика ты не обидишь!» — «А чего ж его обижать? — тут же ответила она им беззлобно. — Вот вас, горлопанок, так и хочется и обсчитать и, обвешать!..»