Дальше, впереди — светлым-светло: там, словно кусочек рая — настоящий, высокий прилавок, а за ним в ореоле света — старшая продавщица, или, может, даже заведующая, вся в белом, тоже с вытравленными волосами, только солидная, объемистая: прямо жрица торговли в алтаре храма!.. А за ее спиной, как иконостас — стеллаж с полками чуть не до потолка, и на том стеллаже — чего-чего только нет, глаза разбегаются: водка в бутылках, прозрачная, как слеза, папиросы «Беломор» в серо-голубенькой упаковочке, сигареты «Прима» — в серо-красненькой, и целые пирамиды консервных банок; тут тебе и «килька в томате», и «минтай в собственном соку», и «треска в масле»; темное повидло в стеклянных банках, а на этикетках — такие румяные яблочки нарисованы, что просто дух захватывает. И венец всего — пузатые трехлитровые банки с огурцами! Слюнки прямо так и текут вожжой, так и льются по кишкам с глухим рыком, как увижу сквозь баночное стекло эти вот хрустящие на зубах огурчики, да каждый — пальцами не обхватить, такой толстый. Какое богатство, какая роскошь! Ох и пиршество же я устрою сегодня, ох и отоварюсь на полную катушку — запомнят мои домашние на целый месяц сегодняшнюю получку!

Здесь, в этом святом, можно сказать, месте, в этом магазинном алтаре даже самые скандальные женщины говорят полушепотом. И сама продавщица, сознавая свое значение, почти ничего не говорит, а если и позволит себе словечко то таким внушительным басом, что покажется, что ты в кабинете начальника: хочется сразу подтянуться и — руки по швам. Причем на меня она даже не смотрит, и я рад, потому что вдруг чем-нибудь не приглянусь и она откажется отоварить?