Я толкнулась в одну дверь, потом в другую — не поддастся ли, не окажется ли незапертой? Я приникала к большим окнам, окаймленным свернутыми в рулоны и упакованными в серые чехлы гардинами: в комнатах были голые тюфяки, полы без ковров, ничем не прикрытая, озябшая мебель. Но не могла же я не найти лист бумаги, скатерть, простыню — что-нибудь, на чем можно писать! Не могло же быть, чтобы меня не услышал хоть кто-то в этом мире, устоявшем даже против одиночества! Я стала бить ногами в двери, кричать под балконами, трясти столбики террас, хотя подозревала, что чем больше шума поднимаю, тем более вероятно, что меня услышит не кто-то, а именно тот, кому я снюсь, что я разбужу того, кто своим сном пока еще удерживает всю эту не слишком убедительную реальность. Чем сильнее мое смятение и моя боль, чем больше я бьюсь и мечусь, тем больше рискую, что просто от встряски разлетится в прах моя претензия что-то значить в лёте этих секунд, которые, судя по всему, и сами ничего не значат. Ничего, то есть даже меньше, чем сон того неизвестного существа, которому я снюсь совершенно напрасно: ведь он не сохранит ни крупицы из того, что я передумала и перечувствовала, когда искала и когда, не веря себе, нашла полюс одиночества, не сохранит потому, что стоит ему резко открыть глаза — и сон бесследно улетучится. Вот истина, которую я добыла: сон передается только в одном направлении. Тот, кому я, быть может, снюсь, творя меня, передает мне свои даже самые потаенные влечения и страсти, свои печали, мысли и порывы, я же могу передать ему только смутное ощущение беспокойства, ощущение, что он что-то забыл, только сон или чуть больше.