Сейчас, после того как я добилась своего, после того как увидела все, что можно было увидеть, и насытилась открытиями, которым из чувства вины не могу дать исчезнуть вместе со сном, меня родившим, я думаю: не умнее ли было тогда, когда одержимость действием еще не вспыхнула, в тот миг, когда меня осенило, что я — всего лишь детище сна, и я бросила затею разобрать письмена, помимо воли начертанные мною на снегу аллеи, или искать другой выход из переделки, над объяснением и смыслом которой ломала голову, — не умнее ли было смирно лечь в снег и, настроив слух на немолчный говор моря, глазами уйдя в облака, налегшие на верхние ветки деревьев, ждать, примирясь со своим положением и даже посмеиваясь над примитивностью мироустройства, ждать минуты, когда чье-то непроизвольное движение во сне, давшее мне жизнь, так же легко ее отнимет? Но сейчас думать об этом уже поздно, и я не уверена, что меня по-прежнему интересует ответ. Все, что интересует меня сейчас, — это найти какой-нибудь способ удержать, записать, перевести за черту сна, в мир более вещный то, что я здесь увидела.
Я знала, что труднее задачи не могла себе поставить и что шансы выполнить задуманное просто мизерны. Но все от меня зависящее я должна была сделать, я должна была попытаться. Должна была записать то, что увидела, хотя бумага с моими записями наверняка не сможет существовать вне сна, так же как я не существую вне сна, — бумага наверняка исчезнет вместе со всеми запечатленными на ней тайнами, так же как предстоит исчезнуть и мне в миг пробуждения того, кому мы снимся. Тем не менее, при всей уязвимости этого решения, других в моем распоряжении не было. И в конце концов, если есть миллиарды вещей мне недоступных в коловращении вселенной, значит, есть и способ увековечения истин, который выше моего понимания.