слезы. Мы с Виктором Ильченко играем миниатюры. Ведем
концерты. По поручению комсомола я начал писать. После
страшного раздолба начал писать смешно, вернее не смешно,
смешно я никогда не писал, а грустно, что и вызывало смех.
Смех слышал с удивлением, и чем я меньше понимал, отче-
го смеются, тем громче они это делали. Открылся городской
студенческий клуб. Театр «Парнас-2» процветал. Я уже за-
кончил институт, работал в порту сменным механиком, чтоб
легче было репетировать. Восемь лет погрузки-выгрузки,
разъездов на автопогрузчике, сидения в пароходе, в трюме,
в угле, когда видны только глаза и зубы. Там я мужал.
Молчание — золото!
Для Р. Карцева
Шшш!.. Шшш!.. Тише! О таких вещах только между
нами. Я тебе, ты мне, и разбежались! Не дай бог! Что
вы?! Жизнь одна, и прожить ее надо так, чтобы не бы-
ло больно… И все! Все разговоры, замечания только
среди своих — папе, маме, дяде, тете. И все! И разбежа-
лись. А вы на всю улицу. Что вы?! Осторожнее! Десять
тысяч человек, и все прислушиваются. Вы их знаете?
А кто за углом?.. Ну, не можете молчать, вас распира-
ет — возьмите одного-двух, заведите домой… Окна за-
ложите ватой — и всю правду шепотом! Недостатков
много, а здоровье одно. Недостатки исправишь…
А так сидим, молчим. Ничего не видели, не слыша-
ли. Глухонемые. Мычим. И все! Кто к глухонемому
пристанет?! Что вы!.. Молчание — золото. Читали,
в Гостином дворе золото нашли — шесть кирпичей.
Они растрезвонили — шесть кирпичей! Уррра!
Шесть кирпичей! Землекопы, некультурные люди! Ну
и сразу пришли и забрали! Что, им дали хоть один кир-