«Инте-рес-но! — подумал я. — Бывают, оказывается, бараны, не желающие есть даже колосьев!»

Прошёл час, как я пригнал сюда стадо. Солнце начало клониться к западу, жара понемногу спадала. И бараны постепенно разбрелись по жнивью. Тут только я понял свою промашку: в этакую-то жару заставлял бедных животных есть! А теперь их и понукать не надо было. Я успокоился и, поднявшись на пригорок, стал оглядывать окрестность.

Дашти-Калон, насколько хватал глаз, уходила вдаль бескрайней степью. На севере поднимались высокие горы, и вершины их, дырявившие облака, всегда были покрыты снегом. У подножия этих гор, словно ярко-зелёный платок, лежал утопающий в садах наш кишлак Чинор.

Серебряной лентой блестело полотно железной дороги, которая пересекала Дашти-Калон недалеко от того места, где я расположился со своим стадом.

Вот послышался резкий паровозный гудок. Я обернулся и увидел товарный поезд, над которым стелился серый густой дым. Громыхая на стыках, состав стремительно мчался мимо нас. Ещё раз оглушительно заревел гудок. Бараны испуганно шарахнулись и бросились врассыпную. Но как только поезд скрылся из виду и шум постепенно затих, бараны снова накинулись на ячмень. Мне надоело стоять на одном месте. Я хотел уже спуститься с пригорка, как вдруг взгляд мой упал на какого-то незнакомого пса, неизвестно откуда появившегося. Он бежал со стороны железнодорожного полотна.

Пёс был каким-то необыкновенным. Огромный, на длинных сильных лапах, он был ростом с годовалого осла. На его крупной голове торчали маленъкие обрубленные уши. И хвост у него был тоже обрублен. Я, не отрываясь, глядел на собаку. На шее у неё висел обрывок пёстрой верёвки, которой обычно подпоясываются чабаны. Короткая шерсть была чёрной, словно уголь, лишь на шее резко выделялось белое пятно. Было что-то тигриное во всём его облике.