Погоняя стадо, я уже приближался к чинаре, когда увидел председателя нашего колхоза. Пулод-амак

Пулод-амак увидел меня и свернул с дороги.

— Здравствуйте, Пулод-амак!

— Здравствуй! — ответил он. — Ну, как дела, племянник? («Племянниками» он звал всех мальчишек кишлака.) Отец твой всё ещё сердится?

— Вы ведь и сами хорошо знаете его характер, Пулод-амак. — Я старался оправдать отца. — Очень огорчилась наша мама, услыхав о случившемся.

— И напрасно она расстроилась, — улыбнулся Пулод-амак. — Виноват я, а не твой отец. Я был невнимателен к нему, когда он, усталый и измученный, пришёл в правление. Да он и сам… В общем, оба мы погорячились. Ну ничего, всё обойдётся… А куда ты гонишь баранов?

— На пастбище, — отвечал я.

— Правильно, племянник. Молодец! — обрадовался председатель. — Я сейчас иду в поле. Как только увижу заведующего фермой, прикажу ему прислать тебе сменщика.

— Не беспокойтесь. Дня два-три я и сам могу поработать.

Пулод-амак ласково похлопал меня по плечу, видно, ему понравились мои слова.

— Молодец, молодец! — проговорил он и пошёл своей дорогой.

Эта похвала ободрила меня, и я решил пасти баранов не у самого кишлака, а подальше, на равнине Дашти-Калон.

До равнины путь был неблизкий, и потому я стал поторапливать вожака.

Жара всё ещё не спадала, я весь взмок и устал, но не останавливался. Вот наконец и Дашти-Калон. В лицо мне дохнул лёгкий ветерок, сразу стало легче дышать. Чёрный козёл зашагал быстрее, тряся длинной бородой. Повеселели и бараны. Они подняли головы и прибавили шагу.

Я привёл стадо на поле, с которого лишь недавно сжали ранний ячмень. Под ноги попадались не только сухие стебли, но и полные ячменные колосья. Однако бараны почему-то ничего не ели. Они сбились в кучу и стояли так, пряча головы друг другу под брюхо. Сначала я удивился, а затем, подумав немного, решил, что бараны просто-напросто не видят ячменя. И потому, собрав горсть колосьев, поднёс их к самым бараньим мордам. Но бараны даже не шелохнулись.