Они шли курить к ограде, рассматривая одиноко стоящего Щербакова. Кто-то вспоминал: «Куда положили?..» Кто-то бежал в автобус, нес это что-то, благополучно найденное под сумками. Кто-то, озябнув, втягивал голову в плечи, подносил ладони ко рту и прятал их в густом облачке пара. В неподвижном сыром воздухе звуки вырастали большими, увесистыми. Все старались говорить потише. И только немые беседовали громко, часто сопя, размахивая руками и хлопая друг дружку по плечам, чтобы привлечь внимание. Когда подъехал батюшка на стареньком «опеле», Щербаков наблюдал, как тот выходит, прижав локтем полы кожаной куртки и одновременно пальцами подобрав рясу, чтобы не замарать.

Щербаков вздыхал, и осень холодными змейками вползала в его ноздри.

Отец любил осень. Редко говорил о чем-то, что любил. Почему? Люди ведь любят говорить о том, что они любят. Любят рыбалку – говорят о рыбалке. Любят машины – говорят про машины. Отец и на рыбалку ходил, и с «четверкой» своей сколько возился – и никогда не говорил об этом. А про осень – говорил? Про эту осень успел сказать что-нибудь? Нет. Точно нет. Про эту – нет. В последний раз видел его живым на фоне открытого окна – за окном огненно-рыжие листья. Интересно, что за дерево растет у него за окном? Если не успеет в поликлинику до десяти, врачиха может уйти. Хорошо бы заскочить на рынок, купить Артемке калины.

Сразу два автобуса подъехали к воротам.

«ПАЗики» парковались так мягко и точно, будто водители щеголяли друг перед другом мастерством. Открывались пассажирские двери, осторожно, чтобы не поскользнуться, сходили люди. Тех, кто были главными пассажирами в этих автобусах, крепкие парни уносили в храм.

Вернувшись, парни становились в сторонку. Старшие от каждой четверки подходили к родственникам усопших – у живых здесь такое название, – тихими вежливыми голосами говорили примерно одно и то же:

– Наши услуги здесь заканчиваются. Обратно в автобус вы сами заносите. А возле могилы вас встретят.