Щербаков помнил все это – с ними было так же.

Кто-то растеряно скажет:

– А у нас некому… в автобус занести. Ему ответят:

– Это за дополнительную плату.

В какой-то момент Щербаков вдруг подумал, что ему, наверное, можно уже зайти.

Он вошел.

В просторном помещении храма, разлинованном ближе к центру несколькими колоннами, – пять гробов. Каждый на двух табуретах, в первом ряду три гроба, во втором два. Старушка, которую привезли первой – с правого от алтаря края. Ее немые родственники держат в руках незажженные свечи.

Щербаков нашел взглядом прямоугольный столик, о котором говорила ему Аня. Возле него уже стояла пара пузатых – более пузатых, чем у него, заметил Щербаков, – пакетов. Из одного торчала коробка конфет. «Все-таки можно было в коробке», – расстроился он.

Подошел к церковной лавке. Внутри сидела та строгая женщина, что несколько минут назад отчитала водителей за ранний приезд. В платке она преобразилась, выглядела благодушной деревенской тетушкой. «На работе», – подумалось Щербакову.

– Мне, пожалуйста, для панихиды… все, что нужно.

Она протянула ему в окошко небольшой листик, ручку, спросила:

– Службу стоять будете?

– Нет, не буду, – сказал Щербаков, неожиданно для себя сильно смутившись.

«Нет, стоять не буду. Не успею к врачу», – зачем-то повторил он про себя, и вписал в листок имя отца.

– Это куда?

– Мне оставляйте, – она забрала листок. – Свечу какую? За три, за семь, за десять?

– За десять.

Она протянула ему свечку, Щербаков забрал ее и, расплатившись, пошел вглубь церкви.

«А ставить куда?» Нигде еще не горело ни одной свечи.

Он испугался. Сейчас сделает не так, не туда поставит свечку. В голове застучало, он замедлил шаг. Немые переводили взгляд со своей старушки на него – и обратно. На него – и обратно.

Может быть, он не туда идет? Почему они смотрят?

В самом дальнем углу церкви священник поправлял на затылке седой, перехваченный резинкой пучок.