Но самое удивительное было то, что на протяжении всего номера она не утратила ни на секунду мягкости, женского обаяния. Ни один момент чудовищного мускульного напряжения не исказил ее лица — милого, доверчивого, незащищенного.

И женщины-зрительницы украдкой поглядывали на своих мужчин-зрителей, и во взглядах их была ежесекундная ревнивая обреченность, и они были правы, как почти всегда бывают правы и прозорливы женщины. Всех классов.

А мужчины и не скрывали своего отношения к этой девушке. Им хотелось чувствовать ее рядом, прятать лицо в ее маленькие ладони и, обняв ее плечи, молча сидеть с ней на пустынном ночном берегу...

И только один зритель из седьмого ряда партера — здоровенный полупьяный мужик в малиновом пиджаке — ничего такого не хотел и обиженно хрипел соседу прямо в ухо:

— Ну, ебть, неужто, бля, не могли русскую девку натаскать так же?!. Обязательно нужно, чтоб Гуревичи всякие у нас над головой выкомаривали!.. Ну, бля, Россия-матушка... Куда люди смотрят?..

... Потом девушка встала ногами на турник, продела руку в ременную петлю и повисла на коротком куске стального троса. Турник мгновенно подтянули под самый купол, и девушка стала медленно раскручивать себя на одной руке.

Замолк оркестр. Девушка вращалась все быстрее и быстрее, и тело ее под воздействием какой-то особой цирковой физики перешло из вертикального вращения в тревожный горизонтальный полет...

Из сознания зрителей исчезла девушка-гимнастка (как ее там назвали с самого начала? Гуревич что ли?..). Этот бешеный сверкающий круг под куполом, это дикое вращение ослепительного диска, в котором радиус был ростом растворившейся девушки-гимнастки, — были явлениями иных миров, иных галактик!..

И вдруг что-то произошло. Что-то такое маленькое тряпочное вылетело из сверкающего круга и, вяло трепыхаясь, упало в оркестр.

Это видели все. Даже пьяный мужик в малиновом пиджаке из седьмого ряда партера. Сразу же вращение под куполом стало затихать. Нервно задвигались музыканты в оркестре. Засуетились служители в униформе.