Бездомные псы тут же застыли, подняли морды, стали нервно принюхиваться.

Все разобрали свои доли в заранее приготовленные матерчатые торбы. Только одна доля – Сергея – продолжала лежать на газетке.

Старшой показал Сергею – забирай, мол, но тот с места не двинулся. Стоял и тупо смотрел себе под ноги на печенку.

– Тебе жить, – равнодушно пожал плечами старшой, и все четверо пошли в разные стороны. Загипнотизированные запахом, замерли голодные бездомные городские собаки…

Лежала сырая говяжья печенка на земле, на подстеленной газетке. Стоял над ней бывший капитан, бывший летчик-истребитель, прошедший к своим двадцати семи годам огонь, воду и медные трубы. И черт знает, что творилось у него сейчас в голове…

И вдруг в отчаянии и ярости – с размаху ногой по этой проклятой печенке!… Полетели вверх кровавые ошметки, шлепнулись метрах в пятнадцати, и тотчас бездомная собачья свора сцепилась над ними в смертельной драке…

Вечером сидели дома, ужинали. Вовка капризничал, не хотел пить молоко. Сергей мрачно ковырял вилкой картофель.

– Меня еще на полставки в поликлинику взяли процедурной сестрой. Так что живем, ребята!… Вовик, не вороти нос. Допей молоко, пожалуйста! Сережа, подлей масла постного в картошечку, а я еще лучку подрежу, хочешь? – щебетала Маша, тщательно скрывая усталость.

Сергей вынул красную тридцатку, положил на стол.

– Вот это да! Вот это да!!! – поразился Вовка.

Маша зашла сзади, обняла Сергея, стала целовать его в макушку:

– Ах ты ж наш добытчик! Ты ж наш кормилец!

Без стука открылась дверь, заглянула Нюська в крепдешиновом платье, голова – в туго накрученных бигудях.

– Эй, соседи! Вовка задрыхнет, поднимайтесь ко мне. У меня новый хахаль объявился. Из милиции. Божится, что неженатый.

– Спасибо, Нюся. Сережа устал, да и я неважно себя чувствую…