— Привет, мальчонка! — Голос Джимми, загудев, поплыл над столиками, перекрывая все тихие беседы. — Я только что тебе снова звонил.

— Он вернулся! — провозгласила Морин. — Он вернулся сегодня, в четыре, Ллойд! — И плавно опустилась на стул.

Что бы там еще ни случилось сегодня днем, ясно, что недостатка в шампанском не было. Она все еще сжимала руку Барбера, поглядывая вверх, вся дрожа, с каким-то полубессознательным выражением глядя на мужа.

Джимми, с размаху хлопнув Барбера по спине, свирепо стал трясти ему руку.

— Ллойд! Ллойд! — повторял он. — Старый, добрый Ллойд! Гарсон! — заорал он, и от мощи его голоса, казалось, заходил ходуном весь салон. — Ну-ка, тащи еще стакан! Снимай пальто, дружище! Садись, садись!

Ллойд последовал его призыву.

— Добро пожаловать домой! — тихо откликнулся он, и ему пришлось полезть за носовым платком. — Ну вот, последствия этого собачьего холода.

— Прежде всего, — начал Джимми, — у меня здесь кое-что припасено для тебя. — И, церемонно порывшись в кармане, извлек пачку банкнот по десять тысяч франков; вытащил одну, толщиной в три дюйма; с самым серьезным видом пояснил: — Ты чертовски хороший друг, Ллойд! У тебя есть сдача с десятки?

— Думаю, что нет. Точно — нет.

— Гарсон, — обратился Джимми к официанту, — ну-ка, разменяй мне вот эту бумажку на две по пять тысяч!

Когда Джимми говорил по-французски, даже американцы кривились. Аккуратно разлив вино по трем стаканам, поднял свой, чокнулся вначале с Барбером, потом с Морин. Жена глядела на него, не отрываясь ни на секунду, словно видела впервые и не надеялась больше никогда в жизни увидеть нечто такое же чудесное.