Отцу было легко напрямик говорить с людьми, не то что матери. Дорте казалось, что она хорошо знала отца. Даже теперь, когда его с ними уже не было. Лучше всего она помнила не его внешность или поступки, а то, как он сидел в своем потертом вольтеровском кресле с кистями на подлокотниках и беседовал с ними. Он никогда не сердился, даже если его не слушали, напротив, сидел и продолжал говорить. Его жесткие усы то поднимались вверх, то опускались, как будто протестовали против его слов. Но отец этого не замечал. Он был похож на неудержимо текущую спокойную реку — реку слов.

После него наступила тишина. И даже воздух как будто замер. Была середина июля, стояла тридцатиградусная жара. Сады и поля напоминали пустыню. Словно природа знала заранее, что утром восемнадцатого июля они найдут отца мертвым в постели рядом с матерью. Неподвижного и уже не приветствующего их, по обыкновению, громким «С добрым утром!».

Крик матери ворвался в сон Дорте. Она шла по лугу и рвала ромашки, но так спешила, что срывала только головки без стеблей. Еще не проснувшись, Дорте почему–то поняла, что крик матери означает что–то очень страшное. Но при чем здесь смерть отца? Нет, только не это! Даже когда они с Верой стояли перед кроватью, они ничего не видели. Крик матери ударился в окна и погасил утренний свет.

Дорте не помнила, что делала она сама, а Вера, постояв минуту, бросилась к соседям за помощью. Отца это не оживило, но нужно было действовать.

Сперва мать отказалась говорить о смерти отца; но когда осознала случившееся, она утратила способность что–либо делать. Словно все мысли и движения покинули дом. Не будь у них добрых соседей, Дорте с Верой пришлось бы хоронить отца самостоятельно. Правда, в таких обстоятельствах жители небольших местечек всегда объединяются. Во всяком случае, пока им это ничего не стоит. После скромных похорон мать опять изменилась. Немая деловитость заполнила каждый уголок дома. Она легла на обои и занавески, на ящик для ножей и вилок и даже на постельное белье.