В Дорте поселился страх трещины. Словно из рассказа отца о трещинах в ледниках, в которые иногда проваливаются люди и уже не могут оттуда выбраться. Она никогда не видела ледника. И тем не менее видела себя заледеневшей в этой трещине. Иногда ночью она просыпалась оттого, что трещина душила ее. И хотя вскоре дыхание снова возвращалось к ней, это ощущение не исчезало. Она поняла, что теперь так будет уже всю жизнь. Трещина была повсюду и во всем, что бы ни делала Дорте, хотя она о ней и не думала. Например, вставая ночью по малой нужде. Как бессмысленно и противно наполнять белый сосуд жидкостью из глубин тела, живой и теплой, тогда как отец лежит в земле? И гниет?

Такие мысли она не могла бы открыть никому. Разве что со временем — Николаю.

— Вере не так легко, — сказала мать, ставя утюг на подставку.

— Почему?

— Она, конечно, думает о папе. И теперь, когда у нее месячные, ей бывает еще хуже.

Руки у матери были красные и распухшие. Это бывало всегда, если она и стирала и гладила в один день. Случалось, что белье высыхало слишком быстро. Сырое белье легче гладилось, и его не надо было спрыскивать. Мать, глубоко задумавшись, склонилась над гладильной доской, она не делилась с Дорте своими мыслями. Так могло пройти несколько минут. Потом она как будто приходила в себя и возвращалась к тому, на чем остановилась.

— Тебе нужна подруга, Дорте, — сказала она, не объясняя почему. Теперь надо ждать, когда мать объяснит это в своей молитве. У Веры были друзья, но никто из них матери не нравился. Поэтому Дорте удивили слова матери о подруге.

— Тебе надо ходить туда, где собирается молодежь. Ты знаешь, где это? — спросила мать и сложила гладильную доску.

— Нет.

— Вера встречается с молодежью в баре пекаря?

— Нет, в другом.

— Тогда, я думаю, тебе лучше ходить в бар пекаря, — твердо сказала мать. — Я дам тебе денег, чтобы ты могла иногда ходить туда днем. Только не вечером.