Бабка выскочила с воем. Он встал и пошел в ограду. Вернулся минут через десять с позеленевшим лицом, еле держась на ногах.
— Врача, врача зови! — хрипел он.
Бабка всплеснула руками и кинулась в контору завода, к телефону. Приехала «Скорая помощь». Врач слушала сердце, мерила давление, мяла живот. Спросила:
— Много пили?
— Было… было дело… — корчился старик.
— Придется увезти! — обратилась врач к бабке. — Он ведь, по-моему, в областном госпитале на учете состоит? Туда и отправим. Горе с ними, старыми пьяницами.
9
Как-то в субботу вечером, когда Юрка сидел на пороге, накачивая мяч, мать сказала, глядя мимо него:
— Слышь, Юр, давай завтра — к отцу езжай. Проведай. Я пирогов настряпаю — отвезешь.
… Юрка поднялся по госпитальной лестнице и свернул налево, в маленький притвор, где пила чай толстая уютная старушка.
— Тебе кого, паренек?
— Мне бы Мазунина, Степана Игнатьевича.
— Ходячий?
— Вроде бы…
Она распахнула дверь и показала на лестницу:
— Спускайся по ней во двор. Все ходячие с утра там сидят — осень провожают.
Юрка вышел во двор. На длинных скамейках по сторонам маленькой аллейки сидели инвалиды. День был и вправду хорош: с желтыми листьями под ногами, без ветра — даже чуть палило. Юрка стал высматривать отца. В дальнем конце аллеи пели: небольшая группа инвалидов, сгрудившись на одной скамье, выводила старательно и негромко: «Клен зеленый, да клен кудрявый, лист резной, — я смущенный и влюбленный пред тобой, — клен кудрявый, да…»
«Какие старые они все, — подумал Юрка. — А туда же — про любовь поют, надо же!..»
Песня понемногу увлекла стариков: они запели громче, безногие постукивали в такт костылями по скамье. Рябой мужик вскочил и стал плясать, ухая и буравя землю мягкими войлочными тапками. Пустой рукав выскочил из-за пояса и захлестнул шею… Плясавший сел, запыхавшись, жадно сунул в рот папиросу и, прижав куцым обрубком руки коробок, стал чиркать по нему спичкой. После песни все заговорили, засмеялись.