Отец первым увидел Юрку — окликнул, подошел.

— Здорово, сын.

— Привет. Как дела-то?

— Дела? Да ничего пока.

— Как Ваня-Ваня? Не смучился с тобой?

— Я сам с ним смучился. Орет больно.

— Да, он такой. Он и на меня орал, когда в моих же учениках ходил. Это уж — такой человек! Куды засмотрелся?

— Странные, ххэх! Дурачок ты, Юра! Запомни: это не больница тебе, а госпиталь. Здесь, брат, не так просто. Это — война. А народ-то — ты, верно, думаешь: старики, — а ить это солдаты, Юр. У них вся душа на войне иссеклась, да половина там и осталась, а ты — странные… Глянь, я тот три года не был, а из тех, с кем в последний раз в палате лежал, уж двоих нету! Вот они — война да старость — что делают! А ну как я третий буду?

— Да иди ты! — оборвал его Юрка. — Рано еще смерть-то загадывать. Вон, жениться хошь. — Он криво улыбнулся. — Ты где хоть тогда пропадал?

— А это тебя не касаемо! — резко сказал старик. — Где пропадал — там и ладно.

— Дак интересно ведь.

— А ты не интересуйся, чем не следовает! Денег привез?

— Привез немножко, да пироги. Бери вот. Может, купить чего?

— А что купить? Нет, не надо.

Юрка вспомнил, как приезжали с матерью в госпиталь три года назад, привезли четвертинку водки, и отец распил ее тут же, хранясь от начальства, с одноногим чернявым мужиком.

— Помнишь, водку с мужиком пил? — спросил он.

— Водку? А-а, с Поморцевым-то Гришкой, морячком, — как не помню. Только помер ведь он, в прошлом году, говорят. Слушай, как там мать-то?

— Да что, скрипит потихоньку.

— Ты передавай ей: пущай не сердится уж, что ли…

— Извиниться за тебя, да?