Обратно в эту часть Мазунин уже не попал, а в составе артдивизиона был направлен на Юго-Западный фронт, где летом сорок второго стоял с батареей насмерть, прикрывая отходящие к Сталинграду части, оставшись из всей батареи вдвоем со взводным, тащил к своим, раненого, топкими донскими плавнями. Выйдя в расположение отступающего полка, прибился к нему и, став снова пехотинцем, делал свою солдатскую работу: ходил в разведку, рыл окопы, бросал гранаты, стрелял, хоронил товарищей… Вернувшись волей судьбы снова в артиллерию, получил под команду уже не одну, а две пушки и в звании старшины стал командовать огневым взводом. С обязанностями своими он справлялся, после прибытия на Воронежский фронт боевых действий они почти не вели, и Мазунин совсем уж было привык к полумирному, позиционному житью, пока не произошел тот случай в июне 1943 года.

…Выстрела он не слышал. Просто увидал, как сидящий впереди Ефим Голдобин вдруг дернулся, выпустил вожжи и, нелепо хватаясь руками за разорванное горло, головой вперед повалился между колесами.

В таких ситуациях Мазунин действовал быстрее, чем соображал. Мигом спрыгнув с телеги, он пригнулся и попытался нырнуть под живот лошади, чтобы перехватить вожжи и, стегнув, попытаться уйти. Но Серко уже валился набок, тоскливо крича, и переворачивалась старая армейская фура…

С треском опрокинувшейся подводы слились короткий болезненный вскрик чернявого капитана из поарма и хриплый мат старшины Никифорука.

— Ложись! — крикнул Мазунин и, ползком обогнув околевшего мерина, скользнул за подводу. Стреляли, конечно, из леска, метрах в двухстах проходил его край. По обеим сторонам дороги когда-то было поле, но его давно уж не засеивали, потому заросло оно бурной сорнячной порослью.