Когда слухи об этом дошли до комбата Инкина, тот вызвал старшину батареи к себе. Никифорук сначала только многозначительно хмыкал и отмалчивался, но когда старший лейтенант поднажал, он признался нехотя, что да, мол, можно кой-чего пошукать… И тогда Инкин приказал Мазунину отправляться на склад вместе со старшиной батареи, «пошариться в закромах». Пушки были старые, выходило из строя то, другое — у одной разбило панораму, еще одна стояла на позициях только так, для счету, — отказало откатное устройство, у третьей заедало замок. «Грузите что можно! — приказал Инкин. — Чтобы запас был!»

Четвертым на подводе, кроме ездового Голдобина, Мазунина и Никифорука, был кривоногий чернявый капитан из политотдела армии — этот напросился сам. В ответ на его просьбу Мазунин сказал осторожно, что будь он сам при таких должностях, то раскатывал бы не меньше, чем на дивизионном «виллисе». Капитан расхохотался: «А я, старшина, лошадь любому „виллису“ предпочту! Всю действительную в кавалерии отмахал. „Виллис“! Скажешь тоже».

Теперь он лежал на боку в неглубоком кюветике и отрывисто стонал, держась за ногу. Из леса били автоматы короткими очередями — пули визжали, с треском впивались в дошатое дно лежащей на боку фуры. Улучив момент, когда стрельба чуть ослабла, Мазунин просунулся между колесами телеги и, ухватив подмышки, дернул на себя труп Ефима. Снял карабин, сунул его Никифоруку, заглянул в подсумок запасливого ездового и обнаружил шесть обойм. Затем, пристроясь между тушей Серка и передком телеги, начал методично бить из своего карабина по шевелящимся невдалеке кустам. Из-за другого конца подводы стрелял старшина батареи. «Эхма, и оружия-то — всего ничего! — подумал Мазунин. — С двумя карабинами — рази выстоять?» Он подполз к капитану.

— Что с ногой-то?

— У-мм… Вывихнул. Или сломал, — корчился офицер.

— Может, дернуть?