Фашисты осторожно подошли к телеге, обшарили убитых, стали совещаться. Доносились слова, обрывки фраз. Особенно громко говорил, почти кричал, черноватый, щуплый, — маскхалат висел на нем, как мешок. «Фир! Фир!» — несколько раз повторил он, растопырив пальцы, и что-то быстро лопотал, показывая на лес. Хоть счет по-немецки Мазунин и знал немного, но и без перевода было ясно: один из четверых ушел, и он требовал его догнать. Долгий, с белесыми усиками — старший, видимо, — недоверчиво качал головой, отвечал коротко.

Старшина лежал ни жив ни мертв. Стоило им чуть-чуть углубиться в лес… Троих бы он снял — в карабине осталось три патрона, но остальные взяли бы его. И он пожалел еще раз, что нет ни гранаты, ни, на худой случай, кинжала — живым попадаться нельзя, это ясно. О забрызганном кровью пистолете, так и оставшемся в окостеневшей рук офицера, он даже не вспомнил. Так. Что же делать? Мазунин уже понял свою ошибку в оценке противника: перед ним был никакой не передовой отряд, а обыкновенная поисковая группа, шныряющая по тылам в поисках «языков», документов, иных сведений. Непонятен был только странный способ перехвата — не вплотную, наверняка, а издали, с боя — это-то и ввело поначалу в заблуждение. Видимо, разведчики подошли к окраине леса, когда телега уже подъезжала к створу, и, не успев составить какого-либо плана, соблазнившись сугубо мирным видом подводы, с ходу решили захватить сидящего на ней офицера.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался спор возле телеги и чем закончился, если бы издалека не послышался гул мотора. По характерному рыканью дизеля Мазунин догадался, что со стороны фронта по дороге идет танк или самоходка. Гитлеровцы насторожились. Затем, по короткой команде старшего, кинулись к леску — в ту сторону, откуда только что вышли. Но, не добежав до него, цепью залегли за кустами. Вскоре на дороге показался одинокий танк.