— О, какой страм! — ныла она. — Женихаться у вас на глазах. Скажи ты ему, Юр!

— На ком женихаться-то? — спросил Юрка.

— А я почем знаю? — завопила мать. — Ты вон кого спроси, варначья его жи-ись! — она ткнула пальцем в сторону скромно притулившегося на пороге старика.

— На ком, пап? — обернулся к нему Юрка.

— Посмотреть надо! — беспечно пожал плечами отец. — Вон Нюрка Буракова холостая, да у Лизки Кетовой мужик прошлой год помер. Мало ли на ком, вам-то что за дело?

— Ты ишо Любоньку свою родимую спомни! — заголосила старуха. — Весь город знает, что ты с ней путался, как с войны пришел.

— А может, и так! — твердо сказал Мазунин. — Может, и спомню! Это видно будет! — Он встал с порога и потянулся за папиросами.

Юрка только и смог выдавить растерянно:

— Ну, даешь ты!

— Что, что даю? — Отец остановился посреди кухни и поглядел на Юрку.

— Да видишь… Я спервоначалу-то думал — любовь, может быть, у тебя, то, другое… А ты вон оно что — лишь бы от нас уьраться! Ну, спасибо. Всегда со мной так: одно за другим! Не везет, гадство.

Мазунин закурил, подошел к сыну и положил руку ему на плечо. Тот передернулся.

— Да ты это, не больно серчай, сынок! — с каким-то бульканьем в голосе выкрикнул отец. Губы у него повело в сторону: вот-вот заплачет. — Ты вот что пойми: ведь я помру скоро. Что там, лет двадцать от силы протяну. А как мне эти двадцать годов прожить? В огороде копаться да смерти в рот глядеть? Да рази ж я так жить-то хочу? Ить я человек ишо! Эдак-то я проснулся недавно и думаю: помри я счас, сию секундочку, и — как будто так и надо: схоронят, речи над гробом прочитают, — славной, мол, путь прошел товарищ… И вы — погорюете, конечно, да и … сколько можно? Люди-то, они одинаково переживут: что я теперь, что через двадцать лет скончаюсь — старик ведь! А мне, милок, разница большая: это мои годы-те, не чужие! У вас, молодых, своя теперь жизнь, а у меня — где она, своя-то? Рази ж я живу теперь? Так… обитаюсь! Эх-ха, Юрка, маленек ты ишо — это понять! — Голос у него оборвался, он выскочил из избы.