У кромки леса он наткнулся на труп в грязно-зеленом маскхалате. Еще один лежал чуть поближе — солдат, в которого стрелял Мазунин. Халат его в левой части живота намок, потемнел от крови — но убили его сзади: под лопатку, мгновенно. «Своего же… от гады!» — сплюнул Мазунин. Он постоял, поежился и углубился в рощу.

Леса старшина не любил, хоть и родился и вырос в лесной деревеньке. Другие ребята, бывало, чуть встали — бегом в лес, а он — только по необходимости: по грибы, ягоды, на покос, за дровами. Не то чтобы Мазунин боялся леса а как-то… не понимал, что ли, — да черт его знает! Не любил, короче. Но здесь, в этом негустом прифронтовом лесу, он ориеинтировался и шел, как настоящий лесной житель, — легко, бесшумно, точно и безошибочно. Беспокоило только плечо — ныло, горело.

Вражеская группа шла быстро, но Мазунин, догнав ее через пару часов на отдыхе, уже не отставал: один человек редко отстанет от группы — люди там скованны и несвободны. Только под вечер они оторвались: Мазунина подвела рука, боль стала густой, мучительной, и старшина, задыхаясь, упал возле небольшого ручейка. Вполз в него, подставил горящее плечо, сполоснул лицо. Когда боль успокоилась немного, вылез из ручья и забылся тут же, под деревом, — не было, казалось, сил ни соображать, ни вставать.

… Во сне они с Левкой ходили за грибами. В лес, начинающийся сразу за их домом, — шумный такой, знакомый. Расходились, ныряя под деревья, снова сходились. Ухали, пугали друг друга. Когда подошли к маленькому пригорочку и хотели присесть, из-за него поднялся и встал напротив них разведчик, убитый Степаном три часа назад, — он узнал его сразу. Гитлеровец смеялся, скалился и водил стволом прижатого к животу автомата. Левка, тяжело отталкиваясь от земли, кинулся к нему и, остановившись поодаль, тоже стал смеяться, размахивая руками. Один Степан остался на месте, не двигался.