Вдруг фашист повернулся к Левке и стал прошивать его длинными очередями. Пули стригли Левкино тело, но он был неуязвим — смеялся, махал руками. Затем Левка присел, взял из травы легкий кавалерийский карабин и одновременно с разведчиком повернулся в сторону Степана. Хохоча, они стали поводить стволами, словно нащупывая его тело. Это была игра, конечно, — они приглашали его поиграть, только и всего. Но Мазунин-то знал, что уязвим: стоит им нажать на спуски — и он умрет, умрет. Он хотел рухнуть в траву и заплакать, но ноги не сгибались, как в столбняке, и ими, негнущимися, он сделал первый шаг к Левке и немцу. Тотчас стволы остановились. Были они направлены пол углом друг к другу, и воображаемые траектории сходились в одной точке — его левом плече. Вдруг рвануло болью. Степан раскинул руки, прижался спиной к неведомо откуда взявшемуся бревенчатому строению — а он уж знал, что это был хлев, потому что слышал и видел, как сопит внутри теленок и серебряной ниточкой свисает с губ его прозрачная слюна… Закинул голову к небу — там было неспокойно, колыхалось что-то желтое, тяжело ворочалось и рокотало.

Когда он опустил голову, ни Левки, ни немца не было перед ним. По лугу, лежащему между их домом и лесом, шли и смеялись, указывая на него, отец с матерью, а позади их скакал, смешно взбрыкивая, жеребенок Воронок…

14

Проснулся от короткой автоматной очереди — она доносилась оттуда, куда ушли разведчики, приглушенная расстоянием. Мазунин дернулся, перевернулся и сел. Помотал головой, нашарил карабин. Осмыслились помутневшие глаза.

— Ох ты! — прохрипел старшина. — Вот лешак! Отпустил ведь я их…

Он легко, как будто не было ранения, усталости, поднялся и пошел снова по протоптанной разведгруппой тропе.

Километра через полтора вышел на неширокую лесную дорогу, скорее тропку, по которой не пройдет ни машина, ни танк. Но пешие и верховые ею пользовались довольно часто: конский помет, окурки, бумага… Добравшись до дороги, Мазунин залег за деревом, огляделся. Затем, согнувшись, перебежал на другую сторону и снова вошел в лес. Здесь прилег, облокотился на пригорок. «Черт-те что! Али мне померещилось? — думал старшина. — Да нет, стреляли, точно. Что-то было, значит»