Однако сразу продолжать преследоваие не стал — надо было сначала крепко подумать. «Сполнить присягу» теперь, когда разведчики взяли офицера, стало совсем не просто. Как солдат, Мазунин понимал исполнение присяги в военное время четко, однозначно, и смысл видел в одном: истреблении как можно большего числа врагов. Но чутье подсказывало, что в данной ситуации простое уничтожение солдат противника не есть лучший выход. Он и не стал стрелять в них из леска возле дороги, где укрылся после ранения, потому что понимал: простой арифметикой — один за троих — здесь не обойдешься. Тебя убьют, но останется несделанным что-то главное, основное. Слова капитана: «Так действовать, чтобы всю их боевую задачу на нет свести», — он теперь воспринимал и как приказ, и как завещание.

Мазунин предполагал, что обязательно должен наступить момент, когда будет самое время нанести разведгруппе четкий, наверняка, удар — такой, чтобы свести на нет всякий результат пребывания гитлеровцев в нашем тылу. Теперь такой момент настал, и надо было решать, что же делать конкретно, чтобы добиться своей цели. Это оказалось самым трудным и мучительным. «Надо до передовой добраться, — думал старшина. — Там, если оборона хорошая, можно к ним внимание привлечь — очень прекрасно может получиться. Хотя они волки битые — в хорошую оборону не полезут. Если настигнуть да шлепнуть одного-другого — тоже толку мало, данные-то все равно уйдут. А этого-то мне никак нельзя допустить. Да, одно остается… охо-хо…»

Он как-то не думал раньше, совсем не представлял себе, какой он — офицер, захваченный в плен: нельзя представить лица, характера человека, которого никогда не видал, не знал, не слыхал о нем. Выполняя приказ, солдат не больно-то думает о других, попадающих под действие этого приказа. Но Мазунин думал о пленном с жалостью — она появилась, лишь только он увидел в траве фуражку. Тоже ведь человек, и у него есть что-то свое, как и у любого. «Ну что ж, если такая выпала судьба! Пускай хоть бесчестья не примет». И Мазунин впервые подумал о себе, как об избавителе.