Трава на расстоянии метров десяти — пятнадцати от обочины была смята и загажена — видно, проходили здесь и большие соединения, — поэтому следы немцев терялись еще на той стороне. Мазунин заметался. Потом, все так же пригибаясь, направился к видневшемуся поодаль овражку. Еще не доходя до него, наткнулся на неширокий след волочения. Какие-то масляные пятна… Упал на живот и, еле сдерживаясь, чтобы не застонать, пополз к оврагу. У края его приподнял голову, глянул. На дне лежал мотоцикл. Был он разбит, искорежен, переднее колесо погнуто. Поодаль распростерся человек в комбинезоне. Мазунин встал, уже не прячась, спустился в овраг и склонился над красноармейцем.

Убит он был наповал: автоматчик насквозь прошил его сбоку. Вдобавок мотоцикл врезался в дерево — разбиты были лицо, руки. «Зачем они? — недоумевал Мазунин. — Сперва на нас, потом здесь. Дураки, ей-бо…».

Но просто так, бессмысленно убить мотоциклиста, да потом еще тащить его и искореженный мотоцикл в овраг, — нет, тут неладно. И старшина решил осмотреть местность. Внимательно вглядываясь в траву, смятую волочением машины и трупа, он пошел обратно и метрах в двадцати от обочины обнаружил то, что искал, — смятую офицерскую фуражку с бархатным черным околышем. Подобрал ее, медленно пошел обратно к оврагу. Взяли, значит! «Языка» взяли! Ну, напасть…

Мотоциклист мог и не быть связным, да для немцев это, в конце концов, не было главным. Главное — пленный. А тут — офицер, не шутка. «Ишь, как ловко мотоциклиста сняли — а главную добычу уберегли небось!» — думал Мазунин. И вдруг мысль, что захваченный немцами офицер жив и скоро попадет в их расположение, словно ошпарила его.

— Твою мать-ту! — выругался старшина. — Хожу тут, зеваю. А присягу-то кто сполнит?