Мы не стали в этот вечер обсуждать завтрашние перспективы, а принялись ставить палатку, распрягать ссбак.

Засыпая, мы с Серегой успели еще выяснить, что у него, как и у меня, перед глазами мелькают собачьи лапы, а в прошлую ночь перед сном все торчали обтекаемые силуэты медведей.

Две вещи мешают спать зимой в палатке: иней, который намерзает вокруг лица, и иней, который скапливается на потолке палатки. От первого можно уберечься, если не крутить головой, но с потолка иней падает пластом, стоит только кому-либо задеть стенку палатки. Он падает на лицо и потом начинает таять и струйками сбегать к животу. Четыре года назад мы с тем же Сергеем торчали в центре равнинного острова Анон. Нас закинули туда на самолете, чтобы выкопать для музея череп мамонта. В тот раз, хотя у нас были великолепные мешки из шкуры зимнего оленя, мы чуть не плакали от этого проклятого инея.

Утром, расстелив карту на полу палатки, мы стали выбирать дальнейший маршрут.

Собакам в этот перегон пришлось трудно. На южной половине острова дул такой ветер, что по временам вся упряжка скрывалась в облаке поземки. Потом начались перевалы, а в конце дороги, в устье последней реки, была так называемая «труба» — место, где постоянно дует ветер, нет снега и нарты едут по черной, вмерзшей в землю гальке.

Мы нашли несколько выброшенных морем ящиков и разожгли хороший костер. Было тихо. Непомерной величины солнце пряталось за лед на севере, на западе торчали запрокинутые обрывы мыса Гильдер, а на восток туманной полосой уходил равнинный берег Тундры Академии, куда нам надо было отправляться завтра.

За два солнечных дня мы добрались до мыса Флоренс — самой северной точки острова. Нам оставалось девяносто километров: пересечь остров точно по меридиану. Мы немного посовещались, сидя на снегу под неуютной треногой тригонометрической вышки. Было ясно, что собаки не выдержат такого перегона в один день.