В лесу действительно оказалось возможным встретить нежные следы давнего паркового устроения. Скажем, путники наткнулись на родник с остатками мраморной отделки, с прорытой канавкой, загаженной и пересохшей. Неподалеку торчал поросший дикой травой осколок древнего акведука, и родословную его было не разгадать. Как и родословную всего пейзажа, да и всего здешнего народа, в этом пейзаже обретающегося. Нежданно они оказались в липовой аллее, украшенной обок полуразрушенным обелиском неясного идеологического предназначения. И оба подумали: нельзя не признать, что родной их природе, природе Степанова и Князя, а также художников Саврасова и Левитана весьма к лицу руины и опустошение, всяческие недужные мостки и повисшие без сил косые дырявые заборы. Было хорошо, и по кустам и деревьям уж вовсю пели весенние птицы.

Аллея привела их к резным чугунным воротам со львами, похожими на петербургских, только, судя по выражению морд, ученее. Ворота стояли в поле сами по себе, но за спинами львов оказалась переброшенная не через что толстая грязная доска. А там завиднелся высоченный кирпичный красный забор и другие, тоже тяжелые и массивные, ворота, крашенные зеленой краской, как принято украшать входы в военные части. Из-за забора торчала готическая башня с флюгером в виде игривого золотого петушка. Кирдык, сказал Семен по-татарски, хоть совсем не знал этого языка, так он выражал свое удивление. Они подошли к воротам ближе, и в направленную на них с охранной целью камеру видеонаблюдения Князь скорчил рожу. Не сразу приоткрылась с капризным взвизгом боковая дверца. В ней показался худой низкорослый мужик с узко поставленными крестьянскими глазами на маленьком лице.