В морозном воздухе типичный запах мокрой земли смешивался с застаревшим запахом прелых листьев. Я держала в руке сумочку и стояла на своих высоких каблуках, поеживаясь от холода; я чувствовала, что кончик моего носа замерз, а щеки стали неподвижными, как будто под анестезией.
Мы дошли до центральной двери, на которой были вырезаны имена детей, игравших здесь летом: знак их собственного развлечения. Среди них были также имена Джермано и Джанмария…
Я должна бежать, дневник: моя мать открыла дверь и сказала, что я с ней должна навестить тетушку (она сломала себе ногу и сейчас в больнице).
11 января 2002 г
Вот сон, который приснился мне сегодня ночью.
Я выхожу из самолета, небо над Миланом хмурое и враждебное. Ледяной ветер развевает и путает мои волосы, недавно аккуратно причесанные в парикмахерской; при сером освещении мое лицо приобретает мертвенный оттенок, глаза кажутся пустыми, а вокруг них сверкают тонкие фосфоресцирующие шарики, что придает мне особенно странный вид.
Мои руки холодные и белые, как у мертвой. Я дохожу до зала аэропорта и вижу свое отражение в стекле: лицо – худое и бесцветное, длинные волосы косматы и ужасны, губы сжаты. Я ощущаю странное беспричинное возбуждение.
Потом, вместо аэропорта, я оказываюсь странным образом в какой-то темной и вонючей тюремной камере, куда пробивается такой слабый луч света, что я даже не могу разглядеть ни себя, ни свою одежду. Я плачу, я одна. На улице, должно быть, ночь.
Далеко в глубине коридора я вижу свет, он пульсирующий и яркий. Никакого шума. Свет приближается. Вот он все ближе и ближе, он меня пугает, потому что я не слышу звука шагов. Идет человек, высокий, сильный, передвигается с большой осторожностью.
Человек кладет обе руки на решетку, и я, вытирая слезы, подхожу к нему; свет от фонарика освещает его лицо, придавая дьявольский вид, но всего тела я не вижу.