Муромом – легкие сумерки, закат солнца, сгущение теней; время остановилось над Муромом, кажется, старухам по тысяче лет, они помнят нашествие монголов. Впрочем – забыли.
Я училась в четвертом классе, мы жили в Чите, родители стали поговаривать, что, может быть, мы скоро переедем в другое место, в
Среднюю Азию, там вообще не бывает морозов, хотя на вершинах гор лежат снега, которые никогда не тают, и потому называются вечными.
Из края вечной мерзлоты к вершинам вечных снегов. Из одной вечности
– в другую. Если, конечно, отца туда переведут.
Мне представляется семья военного в середине семидесятых приехавшая в большой город. Ни одного знакомого человека, ни одного знакомого переулка, и небо чужое, и воздух, и вкус хлеба кажется странным, и у воды запах, как будто пьешь лекарство, а не чай. Им дали двухкомнатную квартиру в старом кирпичном доме, в окна глядели тополя всеми своими беспомощными глазами, было лето, но скоро тополя ослепнут, и будут колотить слепыми ветками в окна. Раньше эта двухкомнатная клетушка была коммунальной. Жильцы получили отдельные квартиры в новых домах. Они оставили после себя журналы "Крокодил", настольную лампу и огромный, в полкомнаты, рояль.
Журналы выкинули, лампу отец починил, рояль хотели продать.
Пригласили настройщика, он поговорил с инструментом в пустой комнате, вышел и сказал, что не прочь его купить. Он был в сером халате, пахнущем стиральным порошком.
Вдруг дочь военного произнесла из темного угла в коридоре:
– Папа, не продавай, пожалуйста. Я хочу научиться на нем играть.
Военный посоветовался с женой. С одной стороны, инструмент занимал ужасно много места, с другой, их дочка никогда ничем не увлекалась, никаких в ней не проявлялось талантов и даже склонностей; обыкновенно она была молчалива, сосредоточенна и необщительна…
В музыкальную школу ее не взяли. Сказали, нет слуха, нет чувства ритма. Матери показалось, что девочка приняла этот приговор равнодушно. Но дома, ближе к вечеру, она случайно, из темного коридора, вдруг увидела свою дочь в полупустой комнате за роялем.