Крышка была закрыта. В черной лаковой глади ходили тени, как рыбы в глубине неподвижного озера. Девочка просто сидела. Она казалась такой маленькой и бледной перед этой черной немой глыбой, вынесенной из какого-то праокеана огромной волной. Возможно, она и не переживала так, как подумалось ее матери, возможно, она просто так сидела на вертящемся табурете в прохладной комнате. Возможно, эта комната казалась ей пустой, возможно, девочка даже не замечала в ней рояля.

Наступила осень. На перекрестках продавали живых карпов прямо из бочек, маленькие ярко-желтые дыни. Девочка пыталась их рисовать, но у нее получались желтые пятна на белой бумаге, которые никакого отношения не имели к дыням, ни к их цвету на фоне растущих в палисадниках астр, ни, тем более, к их вкусу и запаху. Девочке казалось, она чувствует их живой цвет, чувствует почему-то пальцами, так же, как пальцами она чувствовала, не касаясь даже надменных клавиш, звуки, которые могла бы этими пальцами извлечь. Но как? Она ощущала себя человеком лишенным языка в самом прямом, буквальном смысле. Ей было даже хуже, чем безъязыкому, тот мог говорить глазами, жестами, улыбкой. Она была лишена всего, даже глаз, хотя видела. Это была единственная ее способность – видеть, воспринимать, копить в себе. Иногда ей казалось, она взорвется от накопленного.

Вот тогда она могла поплакать.

Мать пожалела ее тогда, из коридора, и уговорила отца не продавать все-таки рояль. Так он и простоял у них в комнате немым чудищем, так он там и остался, когда они уехали в другой город, на новую чужбину.

Бывает, скажешь кому-нибудь то, о чем потом сожалеешь и мечтаешь, чтобы этот кто-нибудь забыл о сказанном. Фактически мечтаешь, чтобы забыли о тебе. Потому что ты и есть те слова. Или тот взгляд. Жест.

Иногда – поступок.

Положим, мечта исполнилась. Ты приходишь на работу, здороваешься. С тобой здороваются в ответ, но как с незнакомой. Ты их помнишь, они есть в твоем прошлом, тебя в их прошлом – нет.