И вот… именно в тридцать три года она лежит — с сомкнутыми ногами и разведёнными в стороны руками, — пусть не на кресте, а на земле, но всё равно — в позе распятия.

Она — распятая желанием!

…Наталья, ползая на коленях, пыталась в темноте нащупать брошенные трусики, но ей это не удалось, она с трудом поднялась и почти на автомате добралась до дома. И пока она снимала с себя одежду, ей пришла в голову ослепительно простая мысль: «А ведь тем, что я так хочу этого невоспитанного дикаря, этого аполлона, я ведь по сути оскорбляю Алёшку?! И если он узнает… это же причинит ему такую боль! Но я ведь не хочу причинять боль Алексею, я только хочу другого! Вот ты, сучка, и запуталась… Разложить бы тебя на лавке по-деревенски, да всыпать десяток «горячих» хворостиной по твоей распутной заднице! Для вразумления…»

Она упала на кровать и погрузила два сложенных пальца — указательный и средний — в глубину своего лона, жаждущего, зудящего и словно бы гудящего от острой боли неудовлетворённости.

Мягко и настойчиво, злясь на саму себя, она двигала пальцами взад-вперёд, внутрь — наружу, извиваясь и стыдясь этих механических движений, задыхаясь и покусывая губы, чтобы приглушить боль, идущую изнутри, представляя себе, что она — в объятьях Игоря, — до тех пор, пока не почувствовала полной, неудержимой, щедрой разрядки, почти судороги. И разрядка эта, хлынув изнутри, словно бы затопила сознание, покрыв его тонкой плёночкой успокоения, подобно тому, как раньше морские волны усмиряли, выливая на них из бочек слой ворвани — китового мира.

Опустошенная и изнеможённая, она свернулась калачиком, положив ладонь на лобок защитным инстинктивным жестом и стиснув её ляжками, словно оберегая заветное своё местечко от любого нежелательного вторжения…