Насмотревшись на страдания чужих, подумали про своих. Представили мужей и братьев такими же побитыми, пораненными — ну и разлились ручьями.

Приустанут, замолкнут, а потом напомнит какая-нибудь:

— Ой, сестрицы, видали вы — у одного молоденького обеих рук нет!

И все опять голосить.

Только поуспокоятся, другая скажет:

— Ой, соседушки, а у того, пожилого, детей, поди, куча, а у него глаза огнём выжжены!

И опять все в слёзы. Ну тошно, хоть сам плачь. Не выдержал Мика:

— Да уймитесь вы, слезами горю не поможешь!

Услышав его басовитый окрик, женщины успокоились. Но ненадолго.

— Ох, горе горькое, неужели нам суждено мужиков наших не повидать, голосов их не поуслышать? — вздохнула одна.

— Так и будем мальчишек кучерами сажать, а вместо коней коров запрягать! — выкрикнула другая и расхохоталась.

Но, вместо того чтобы развеселиться, остальные женщины опять заплакали навзрыд.

Намучился с ними Мика.

«Знали бы вы, что скоро и без нас, мальчишек, останетесь, совсем бы обревелись», — думал он.

Обогнав весь обоз, Мика первым сдал своего рогатого коня на конюшню.

— Молодец! — похвалил его дядя Евсей. — Не тот кучер, что рысаком ловко правит, а тот кучер, кто из быка рысь выбивает!

Эта похвала заставила Мику держаться солидней. И он не помчался домой, как мальчишка, а пошёл степенно, как полагается рабочему человеку. На крыльце неторопливо обмёл снег с валенок веником-голиком, выбил о косяк шапку, хотя пороши на ней не было, и, постукивая ногой об ногу, как, бывало, отец с мороза, вошёл в избу.

— Ну, как вы тут, мать?

— Тс-с! Спит птенчик наш!