— А эти тоже к вам приходили? — укутала Лянка плечи Кати одеялом, поправила подушку, присела рядом.

— То как же? Все отметились. Я им пенсионную книжку в нюх сунула и спросила, можно ли вдвоем на такие крохи прожить? Напомнила, где ноги потеряла. Замолчали, покраснели. Я и сказала, что, не с жиру сбесившись, взяла квартиранток, а с жестокой нужды. О сыне думаю, его вырастить и в люди вывести должна. И в том никто не помогает мне. Чего не пришли, когда мы с голоду пухли? Завидовать было нечему? Это вам стыдиться надо, что меня бросили. В другой любой стране разве так мы жили бы? Обозвала их, обругала по всякому, а чего мне бояться, чего терять? Меня калеку ни в какую зону не возьмут, зачем там дармоеды? А и судить не станут. Коль накормить не смогут, зубы не вышибают. Ну, поговорили с ними. Посетовали на глупую власть, какая на моем примере у всех отшибла желание помочь ближнему. И мой Мишка еще до школы знал, что молиться надо Богу и верить только Ему, а с властями лучше никаких дел не иметь, если хочешь жить.

— Так и мой папка всегда говорил, — тихо подтвердила Лянка.

— Он живой у тебя?

— Теперь не знаю. Судили его за то, что в колхозном курятнике десяток курей поворовал. Тоже жрать стало нечего. Он башки отвернул половине, других за избу выпустил. А птичница приметила и заявила. Папке целых пять лет дали. И курей забрали. Живых и тех, что в чугуне варились. Отца сразу в город увезли. У нас вскоре пожар приключился. Теперь Борьки не стало. Папка, когда выйдет, даже жить ему станет негде, вовсе бездомным сделался.

— Ну его я не возьму сюда! — замахала руками хозяйка.

— А он не придет жить в город. Папка деревенский. Что станет здесь делать. Всю жизнь на земле работал. Да и живой ли теперь? Говорят, в тюрьме людей вовсе плохо кормят, хлеба вдоволь не дают, — всхлипнула Лянка.