— Я тебя спрашиваю, обсос! Какого хрена тут расселся?

— Понял. Все, уже ухожу, господин начальник…

— Стоять. — Следующим шаркающим пинком полицейский смел в воду газету с остатками снеди и раздвижной стаканчик. — Что за пазухой?

Вот оно, самое страшное…

— Ничего нет. Рубашку вот хотел сполоснуть, а то гниды замучили. Отпусти, начальник, я не хотел… — Иногда упоминание о вшах решает все проблемы, вот и здесь вроде бы помогло…

— Чего ты там не хотел, козлина? Весь город загадили, пидорасня вшивая! Раздавлю, гниду! Пшел… Это еще что?

Третий пинок металлической подковой пришелся по бутылке с коньяком и она разбилась.

Мокрым холодом протаяла бесценная жидкость сквозь ветхую одежонку, начав с ушибленных ребер, по животу и вниз, к ноющему от ужаса паху…

— А, козел! А говоришь — ничего! За вранье — утоплю, падаль…

Есть такая порода людей, которым твоя боль, твое унижение — бальзам, лекарство, на короткое время исцеляющее их души, исковерканные кем-то и когда-то. Обманчиво это лекарство, действует недолго и добывается только из тех, кто оказался слабее и беспомощнее, чем они… Но зато и радость от него горячая и острая: ничем ее не заменишь, ни сексом, ни жратвой… Тот, кто хотя бы однажды распробовал на себе эту подлую сласть в полную меру — тот подсел на нее и протух навеки и пропащая душа его обречена почти без передышек корчиться в личном аду, пока не разрушится вместе с телом.

Человек привычно втянул голову в плечи, прикрыл локтями левую сторону груди, чтобы ботинок не впечатал острые осколки в живот и ребра…

— Не надо, начальник, не бей… — и удары прекратились почему-то.

— Вставай, показывай, что там у тебя было. Живо, живо…