Человек, кряхтя, встал с коленей, осторожно стал выгребать стекло.

— Ну-ка, поверни сюда, этикеткой… Ого. Давай, дед, суй его, осколок этот, в карман и двигай со мной, в отделение. Потеряешь или выбросишь — затопчу, в блин раскатаю.

— Отпусти, начальник, пожалуйста…

— Может и отпущу, когда расскажешь, где научился на такие коньяки зарабатывать.

— Да это просто пузырь я нашел с винтом, закручивать удобно, а там на самом деле халка, я туда собрал.

— Угу, ага. Котам на помойке будешь яйца вертеть, а то я хороший запах от параши отличить не умею. Иди, говорю…

Делать нечего, пришлось идти.

В обезъяннике уже сидело двое бомжей, таких же потрепанных и старых. Они принюхались и завели было разговор, но человек был, мягко говоря, не в настроении и предпочел отмолчаться. Стекляшку с куском этикетки он побоялся выбрасывать, хотя умом понимал — надо бы. Но страх перед дубинкой и властью оказался сильнее.

— … Поджог и грабеж, папаша. Чо-нить желаешь добавить?

— Многовато, господин лейтенант, не было ни того, ни другого. Сам же видишь — не грабитель я.

— Вижу, что ты подонок и окурок жизни. Надо еще проверить «глухари»: не ты ли последний год маньячил в Центральном парке?

— Ну зачем вы так, господин лейтенант. Ведь я ни в чем не виноват, я клянусь…

— В парашном отсеке будешь теперь клясться. На парашу и на коровную мамашу. Где взял бутылку?

— Подарили. Сегодня утром.

— Врешь. Хорошо… Кто подарил, когда, при каких обстоятельствах?

Не стоило выдавать Нигера, ни к чему хорошему это бы не привело, уж это точно. При любом развитии событий, в составе группы наказание будет крепче: если сажать вздумают — срок длиннее навесят, если просто покуражиться — сами изобьют и меж собой стравят непременно… Признаваться никак нельзя, но и мученика из себя строить… Стыд — не дым… Тот случай, когда глаза не выест, надо спасаться… О, Господи, как я успел дожить до такого позора… Лишь бы только…