Иванов только усмехнулся и пожал плечами.

Весь день Иванов просидел в читальном зале городской библиотеки. Он листал альбомы с репродукциями художников Возрождения и думал о том истинном возрождении духа, которое сделает человека человеком, и которое, несомненно, придёт через высокое искусство.

– Всё очень просто, – вдруг сообразил Иванов. – Нужно только, чтобы однажды люди раскаялись в содеянном и поняли бы, что они прекрасны и неповторимы. И вот это осознание красоты не позволит впредь погрязнуть в скверне и пороке, не позволит уронить своё человеческое достоинство. Действительно – красота спасёт мир.

К вечеру Иванов устал думать и пошёл домой. Нет! Не пошёл, а полетел, окрылённый тем, что внезапно ему открылось.

– Завтра же, – бормотал Иванов на ходу. – Да. Непременно завтра – рассказать всё это людям. Открыть им глаза. Они поймут. Они оценят. И жизнь будет легка и чудесна!

В коридоре остро пахло дешёвой парфюмерией. Иванов подошёл к своей двери, но войти не успел – его остановил Фёдор Миронович:

– Пётр Иванович! Уважь! Зайди – посидим, как люди. По-соседски.

Иванов замялся было, но старик схватил его за руку и затащил к себе.

На столе посреди комнаты стояла незамысловатая закуска. Мутная жидкость покоилась в графине. И стоял всё тот же отвратительный запах парфюмерного магазина.

Иванов присел за стол:

– Хорошо. Я посижу с вами, конечно. Только пить не буду. Я не умею и не хочу.

– Пейте, братцы, лучше тут:

На том свете на дадут... – заорала Лизавета Антоновна, вращая в такт песне кистями рук.

Фёдор Миронович налил и сказал тост:

– Ну, значит, земля ему пухом.

А Лизавета продолжила:

– Все там будем. Только в разное время.

Иванов растерялся:

– Простите... Я не понял... Так что? Кто-то умер?

– Утонул, короче, – объяснил Фёдор, закусывая холодцом.